CopyPastehas never been so tasty!

Мария Амели. «Норвежцы вне закона» («Ulovlig norsk»)

by anonymous

  • 0
  • 0
  • 0
141 views

Мария Амели

(Maria Ameli)

«Норвежцы вне закона»

(«Ulovlig norsk»)

2010

Отрывки из книги

 

Источник: Часть 1: http://drugoi.livejournal.com/3470912.html

                    Часть 2: http://drugoi.livejournal.com/3471119.html

                    Часть 3: http://drugoi.livejournal.com/3471463.html

________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

 

Это будет очень необычная запись в моем блоге, где никогда не бывает длинных текстов. Такой длинный — в первый раз. Подруга Марии Амели прислала мне отрывки из книги «Ulovlig norsk», которая сыграла роковую роль в судьбе девушки и сказала, что Мария просит меня опубликовать их. Я позвонил Кристине, которая прислала мне письмо, мы поговорили, я задал несколько вопросов о разрешении на публикацию и о том, как Мария чувствует себя в Москве. Я еще вернусь к этой теме, а пока вот:
 

Ulovlig Norsk по-русски (ч. 1)


Отрывок из книги Марии Амели «Норвежцы вне закона»

К читателям

Меня зовут Мария Амели. Мне 25 лет, и я родилась на Кавказе. Летом 1997 года я бежала оттуда в Москву. Осенью 2000 мы с родителями уехали из Москвы в Финляндию. В феврале 2002 года мы добрались до Норвегии, где я и живу уже больше восьми лет. В общей сложности я провела в бегах более половины моей жизни.

Многие спросят: «От чего ты бежала?» Я не могу толком ответить. Но я знаю, что мои родители до сих пор испытывают страх. Я молчу и не задаю вопросов, потому что знаю: вопросы могут вызвать тяжёлые и болезненные воспоминания, лишить их сна по ночам и оживить в них все те мучения, что им пришлось пережить. Я знаю наверняка лишь то, что они всегда были честными и законопослушными людьми и всегда старались служить обществу. Об остальном я не спрашиваю, и потому я знаю не всё, и не могу объяснить некоторых вещей, которые я никогда не понимала. Мне пришлось покинуть Кавказ ещё ребёнком. Те воспоминания, детские воспоминания, становятся всё более неясными, расплывчатыми.

Однако люди вокруг меня продолжают задавать вопросы, и каждый их вопрос делает мне больно. Иногда я впадаю в отчаяние. Складывается таке впечатление, что лишь причина нашего бегства имеет значение, что лишь она определяет меня. Как будто прошлое моих родителей довлеет надо мной и моим будущим.

Эта книга — не рассказ о том, что заставило нас бежать так далеко. И я не буду писать о том, почему мы до сих пор боимся и почему не можем вернуться в Россию. Я просто не могу писать об этом. Когда я в августе 2009 начала перечитывать свои дневники того времени, когда мы приехали в Норвегию, я сделала для себя много открытий. Моя жизнь здесь была странной, грустной, но в то же время сказочной. И что важнее всего, я поняла, что там, между страниц моих дневников, спрятана моя история. История, которую я помню наизусть и которая сделала меня такой, какая я есть. Та жизнь, за которую я сама несу ответственность. Именно в этих дневниках, а потом и в блоге, и в моих небольших заметках я нашла свои собственные слова, за которые я могу ответить.

«Норвежцы вне закона» — это книга о том, почему я осталась здесь, и о том, как я медленно, но верно начинала жить. А ещё это книга о тех людях, чьих имён я здесь не назову, которые сделали всё это возможным. Работая над этой книгой, я поняла, что в Норвегии я столкнулась с системами, законами и правилами, которые сделали мой мир очень жестоким местом, где мне самой не было места. Но кроме того в Норвегии я встретила людей, друзей, которые научили меня чувствовать, что такое любовь к определённому месту, и благодаря им я поняла, что такое дом. Так я поняла, кто я на самом деле, и научилась верить в себя. Я обнаружила, что я — человек, и наравне с другими людьми я имею право на собственное мнение, право на жизнь.

Поэтому я хочу поблагодарить Апелляционную комиссию по делам иностранцев (Utlendingsnemnda — UNE) и Директорат по делам иностранцев (Utlendingsidirektoratet — UDI) за все те немыслимые препятствия, которые возникали на моём пути, и посвящаю эту книгу моим родителям и всем людям, которые помогали мне жить, несмотря на все трудности.

Мария Амели
Август 2010


Из Части 1

9 февраля 2002
Мы приближаемся к норвежской границе. Белый снег сливается на горизонте с небом, пейзаж выглядит пустым и безжизненным. Те немногие дома и автозаправки, мимо которых мы проезжаем, кажутся холодными, неуютными, одинокими. Машина барахлит, и папа больше всего на свете боится, что она окончательно сломается прямо здесь, среди безлюдья. Эта мысль даже хуже той, что мы собираемся незаконно пересечь границу. Кто поможет нам здесь?
Я уже устала волноваться. Я не хочу спрашивать о том, зачем мы всё это делаем. Вообще не хочу разговаривать. Я пытаюсь спросить саму себя, как я здесь оказалась, но чувствую лишь безразличие. Я чувствую всё и в то же время ничего не чувствую. Пытаюсь отыскать в себе какие-то чувства, но в итоге всё равно сдаюсь. Нам некуда больше деваться, поэтому мы здесь, в машине, на пути к границе. Если бы мы остались в Финляндии, нас бы депортировали в Россию. Я понимаю, что на это мы пойти не могли, это всё равно что добровольно отправить себя на смерть. Я уже давно это поняла. Мама с папой не хотели рассказывать, а я не хотела спрашивать. Мне хватало того страха и отчаяния, что я видела в их глазах в течение уже очень долгого времени.

Ночь. Снег — единственный источник света. Скоро пограничный пост. Чем он ближе, тем быстрее бьётся сердце.
Мы прошли! Мы уже в Норвегии! И как будто для того, чтобы мы сами поверили в это, вон табличка: «Norge».
Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, не едет ли кто за нами. Неужели и правда всё хорошо? Мы проехали много километров, не встретив ни одной машины — только зимняя ночь. Мы действительно в Норвегии!

Я в изумлении смотрю в окно. Природа изменилась так быстро, теперь она потрясающе красива. Горы, горы, горы, горы, высокие горы! Совсем как дома, на Кавказе! Я без устали верчусь на сиденье, смотрю по сторонам. Наконец-то я снова вижу горы, как я привыкла с самого рождения. Такого не было ни в Финляндии, ни в Москве. Сказочные, величественные горы!

А ещё через несколько километров мы видим воду. Я всегда мечтала жить там, где есть и горы, и море...
And love is not the easy thing, the only baggage you can bring, it’ s all that you can’ t leave behind.*
Это одна из моих любимых песен, и теперь я наконец поняла, что она означает. Норвегия - это a place none of us has been, a place to be believed to be seen... Никто не рассказывал мне, что горы здесь такие красивые. Внезапно я ощутила, что я дома. Забавно, потому что вообще-то мне давно уже не интересно, что это значит — быть дома, я уже забыла, что это такое - «дом». И вот я чувствую, что у меня мурашки по коже, я хочу протянуть руки и прикоснуться к этим горам, вдохнуть свежий воздух и обнять всё, чтобы не потерять это волшебное чувство.

*(Любовь — непростая штука, и ты можешь взять с собой лишь то, что не можешь оставить позади. ... место, где никто из нас раньше не был, в которое нужно поверить, чтобы его увидеть. (англ.) - Песня Walk группы U2.)

Нам нужно в город под названием Тромсё. До туда примерно сто километров, и папа устал. Мы проезжаем ещё немного и останавливаемся у старого кемпинга. Мама с папой регистрируются на стойке администратора у супружеской пары — владельцев этого места. Они громко разговаривают на языке, напоминающем искажённый шведский, причём на диалекте, который совершенно невозможно понять. Я стараюсь не встречаться с ними взглядом. А вдруг они поймут, что мы беженцы? Что если они позвонят в полицию?

Мы берём небольшой деревянный домик неподалёку от площадки кемпинга, мы замёрзли и устали после долгой поездки. В комнате теснятся три кровати, воздух просто ледяной. Последние дни были страшно выматывающими, сумасшедшими. Я проваливаюсь в сон, и сон кажется мне спасением сегодня, как будто проблемы исчезают, стоит только закрыть глаза и натянуть одеяло на голову.

Я просыпаюсь в пять утра от невыносимой жары. Перед сном мы включили все батареи на полную мощность. И всё, чего я хочу — снова уснуть и спать, спать, спать, чтобы забыть всё.

10 февраля 2002
[...]
Когда мы в 2000 году приехали в Финляндию, чтобы просить убежища, мама с папой верили в систему, в обещания об индивидуальном подходе к рассмотрению дел, в то, что всё сказанное нами будет проверено и получит подтверждение. И в то же время они жили в страхе все 16 месяцев, что мы провели там, из-за того немногого, что они рассказали на собеседовании в финском Директорате по делам иностранцев. И ещё потому, что они назвали наши настоящие имена. Потому что те, кто искал нас в России, могли выследить нас. Мама с папой рисковали нашими жизнями, так как им пришлось рассказать правду, которая, как они надеялись, должна была обеспечить нам безопасность. Но что если бы директорат был неосторожен, проверяя наши показания на родине? Что если они бы по ошибке, случайно раскрыли нас кому-то, кто не желал нам добра и кто знал, кем были мои родители? Информация могла разойтись быстро и попасть к тем, кому не следовало знать о нашем местонахождении. Тогда мы ни в одной стране Европы не могли бы чувствовать себя в безопасности. «Всё строго конфиденциально», сказали моим родителям в финском Директорате по делам иностранцев. Но мы не верили в это. Теоретически кто угодно мог подкупом или угрозами добыть сведения у информаторов Директората. В такой ситуации люди беспокоятся не о конфиденциальности, а о собственной жизни.

Так что мама с папой прожили все 16 месяцев в Финляндии, затаив дыхание, в надежде на лучшее, охваченные страхом.

Папа каждый день просыпался в пять утра и отправлялся в свою крошечную мастерскую в центре приёма беженцев. Дверь на шоссе он держал открытой и ежеминутно вздрагивал от мысли, что прошлое может настигнуть его в любой момент.
Каждый раз, когда они с мамой обсуждали ситуцию, они приходили к такому выводу: «Если они проверят все сведения, полученные от нас, и смогут сохранить их в тайне, нам наверняка разрешат остаться».

Мама с папой и в самом деле мечтали начать новую жизнь в Финляндии, и они стремились показать, как сильно было их желание. Они хотели высказать свою благодарность за такую возможность. Они хотели приспособиться, стать частью страны, узнать финскую культуру и язык, найти работу и приносить пользу обществу.

Мы ведь заново спланировали всю нашу жизнь, наше будущее. Мы не собирались сидеть сложа руки и ждать, пока нам дадут вид на жительство. Папе предложили работать на судостроительном заводе, но это ничего не значило. Мамина работа в детском сада, а также их добровольная помощь в сувенирном магазинчике тоже оказались бесполезными. Равно как и то, что мы все трое очень быстро выучили финский язык.

В коммуне, где народ не привык к иностранцам, маму и папу полюбили, их пригласили на встречу, где собирались планировать дальнейшее развитие посёлка. Мама тогда приготовила обед из 16 блюд на 70 человек, и вскоре получила письмо из банка, где ей предложили взять кредит и открыть ресторан, как только она получит вид на жительство.

14 февраля 2002
Вчера проздно вечером приходила Туне. Я притворилась, что сплю, а сама, лёжа в своём спальном мешке за книжным стеллажом, слушала, о чём разговаривают взрослые. Ситуация начинает проясняться: мы не можем поехать обратно в Финляндию, потому что тогда нас сразу депортируют в Россию. Если мы попросим убежища в Норвегии, шансы получить вид на жительство практически нулевые. По Дублинской конвенции нас вышлют обратно в Финляндию, поскольку мы уже просили убежище в стране Евросоюза, и там остались наши паспорта и визы. Ну а потом - опять же - депортация в Россию. Шансы будут немножко выше, если обратиться в полицию, назвать вымышленные имена и рассказать придуманную историю о том, как мы приехали в Норвегию из России. К тому же, так мы сможем выиграть время. Но и тогда нам не светит вид на жительство, поскольку со временем они найдут наши отпечатки пальцев в европейской базе данных. Как только они выяснят, кто мы такие, они без дальнейших разбирательств вернут нас в Финляндию. И, поскольку мы уже просили убежища в другой стране, мы не можем просить разрешение на работу и найти официльную работу в Норвегии. Это порочный круг, из которого нет выхода — по крайней мере, законного.

Я лежала в спальном мешке и слушала, как Туне рассказывает моим родителям, что если они расскажут о своём пребывании в Финляндии, их скорее всего немедленно вышлют туда, а оттуда в Россию. При этом она советовала моим родителям рассказывать абсолютно обо всём, всю правду, как они рассказали ей.

Чем дольше я слушала, тем больше понимала, что мы оказались в безвыходной ситуации. Каковы шансы, что норвежский Директорат по делам иностранцев примет нас всерьёз, после того, как финский дирекаторат ответил нам отказом, как и другим беженцам из России? Каково нам будет рассказать здесь всю правду, чтобы после этого нас первым же самолётом отправили в Россию, навстречу смерти? Какой смысл говорить правду, если никто нас не слушает, если нас могут убить?
Обсуждалась также возможность стать нелегалами, не обращаться в полицию и не просить убежища. Но как можно жить нелегально в стране с другой культурой, не имея друзей, опасаясь за свою жизнь 24 часа в сутки, как можно вообще осмелиться выходить на улицу в такой ситуации?

«Нет. Сначала мы попробуем пойти законным путём, сделать всё возможное. Мы не можем опуститься до положения нелегальных иммигрантов», - сказала мама. И папа с ней согласился.

Мама немного помолчала. А потом начала говорить непривычно спокойно.
«А может, сами поедем в Россию и оставим дочь в Норвегии просить убежища?»

Я застыла, не могла пошевелиться. Я не верила своим ушам. Они начали обсуждать это. Мама считала, что лучше уехать немедленно, пока я сплю.Потом с ней случилась истерика, и она начала шептать, задыхаясь: «Если это единственный способ обеспечить ей нормальную, счастливую жизнь, мы должны сейчас же сесть в машину и уехать». Я лежала в своём спальном мешке в нескольких метрах от неё и думала в отчаянии: «Они не могут бросить меня сейчас, оставить одну».
Папа перебил её и сказал, что лучше ему уехать одному, что он готов пожертвовать собой, чтобы у нас была нормальная жизнь. Мне стало страшно, по-настоящему страшно.

Я больше не могла притворяться, что сплю. Я выбралась из спального мешка, подбежала к ним и стала умолять их рассуждать здраво. Да вы с ума сошли, вы оба! Как вам в голову пришло такое говорить? При этом вид у меня, должно быть, был такой, как будто я и сама сошла с ума, но плакать я не могла. В маминых глазах я видела отчаяние и безнадёжность. Я видела в них усталость от этой чёртовой жизни.

Мама строго сказала мне, чтобы я шла спать, а папа попытался убедить меня, что они меня не бросят. Но мне становилось только страшнее. Я им не верила. Я была уверена тогда, что стоит мне закрыть глаза — и они исчезнут из моей жизни. Я решила не спать и не плакать, потому что слёзы всё равно не помогли бы.

С утра я всё ещё боялась, что они исчезнут. Меня пугало то, как далеко мои родители готовы были зайти ради меня. Они готовы были пожертвовать собой ради моей безопасности. Если бы кто- нибудь попросил маму выпить яд в обмен на то, чтобы у меня была нормальная жизнь, она бы сделала это, не задумываясь. Я знаю, что моя мать была сильной всю свою жизнь, и восхищаюсь ею. Но сейчас я боюсь, что она сойдёт с ума.

19 февраля 2002
Мы в Люсакере, в транзитном пункте приёма беженцев. Приехали поздно вечером. Высокий, широкоплечий мужчина привёл нас в отведённую нам комнату. Мы прошли мимо высоких ворот, я увидела большой двор и широкую лестницу. На лестнице стояли какие-то люди, и вроде бы переругивались между собой. Те секунды, в течение которых мы поднимались по лестнице, были отвратительны. Я чувствовала всем телом их любопытные, навязчивые, противные взгляды. Они были как стая гиен, которая ждала, пока охранник уйдёт, чтобы наброситься на нас. Гиены — именно так я воспринимала их, скалились на нас в темноте и кричали что-то «новичкам». Воздух был тяжёлым, удушливым. Я чувствовала себя так, будто оказалась в криминальном квартале где- нибудь в Лондоне или Нью-Йорке, в окружении преступников, во власти беззакония. Я не ожидала, что в Норвегии события могут принять такой оборот. Я держалась вплотную к родителям и думала: «Скорей бы это закончилось! Пожалуйста, ну пожалуйста...»

3 марта 2002
Самое важное в процессе получения убежища — это собеседование. В Финляндии маме с папой удалось рассказать часть нашей истории. Несколько недель после этого они были вымотанными и какими-то чужими. Они никогда не говорят о прошлом со мной, они хотят оставить его позади и начать новую жизнь, хотят смотреть вперёд. А теперь им снова придётся пройти через это — здесь,в Норвегии. По-моему, это всё равно что ковыряться в ране, которая никак не заживёт. Я беспокоюсь за них, особенно за маму. Где им взять силы, чтобы снова рассказать обо всём? А что если они из-за этого сойдут с ума или серьёзно заболеют? Мама уже не такая сильная, как раньше. Раньше её называли The Iron Lady, потому что у неё была стальная воля и самоконтроль. Но теперь жизнь сломила её. Она пугается и болезненно реагирует на малейший стресс. Часто у неё так болит спина, что она не может двигаться, иногда у неё появляется сыпь, руки ужасно дрожат и она ругается с папой. Папа всё время курит и всё время молчит, когда он с нами. Но мама часто кричит на него из-за того, что он разговаривает с другими беженцами. Она боится, что он проговорится про Финляндию.

Я вижу, как отчаянно они пытаются понять, что с ними произошло, чтобы потом объяснить это на собеседовании. Они ссорятся, мирятся, маются, то впадают в апатию, то снова берут себя в руки, что-то пишут каждый сам по себе. Пытаются вспомнить детали. Они обсуждают угрозы, которые получали, пока у них не кончаются силы. Маме становится страшно. Она забыла многое из того, что папа помнит, и из-за этого впадает в ещё большее отчаяние. Сидит, качает говой и говорит: «У меня в голове не укладывается».

Я понимаю, что многое они от меня скрывали. Но они не могут скрыть своё отчаяние и страх здесь. Я вижу его всё время в их глазах, и это делает мне больно.

Я так многого не знаю. Единственное, в чём я уверена — это что часть моей жизни, прошедшая на Кавказе, осталась позади. Иногда я вспоминаю о ней.

Тогда всё было просто. У нас была собака, кошка и попугай. У меня было много игрушек, а в киндер-сюрпризе мне больше нравилось шоколадное яйцо, чем сам сюрприз. Папа или наш шофёр отвозили меня в школу. Потом у нас появилось несколько охранников, они всё время жили вместе с нами в доме. Один из них всегда ездил с шофёром, когда тот отвозил и забирал меня из школы. Мне нельзя было выходить за школьную ограду, пока они не придут и не заберут меня. Со временем я привыкла, но поначалу спрашивала у мамы: «Почему мне нельзя поехать на автобусе с остальными?» Она смеялась о говорила, что мне следует быть осторожной. Я слышала, как взрослые обсуждали похищения других детей. И хотя я завидовала товарищам, которым можно было пойти домой одним по аллее, или сбегать на перемене в киоск за сладостями, я никогда не возражала против охраны. Я слишком хорошо знала, что как бы ни соблазнительно было сбежать из школы и выкинуть какую-нибудь шалость, мама с папой очень огорчились бы.

Как-то раз я сильно простудилась и два дня не ходила в школу. Когда я поправилась, мама сказала, что лучше мне ещё немного посидеть дома. Я обрадовалась, что не нужно будет рано вставать, и не возражала. Я не ходила в школу полгода. За это время меня пару раз навещали школьные подруги и учитель английского, который помогал мне учить язык.
Я думаю, что-то ужасное случилось летом 1997. Как-то раз, в июне, мама пришла домой и легла на диван. У папы были какие-то гости, они стояли и разговаривали с ним. Был обычный жаркий летний день. Собирались грозовые облака, воздух потяжелел. Я помню раскаты грома. Мама выглядела слабой и какой-то чужой. Я гладила её по голове, а она лежала с закрытыми глазами и молчала, и мои вопросы висли в тяжёлом воздухе. «Ты не расскажешь мне сказку?», - спросила она наконец. Я сначала удивилась, а потом расстроилась, потому что забыла все сказки, какие знала. Я побежала в свою комнату, но когда я вернулась с книгой сказок, она сидела вместе с остальными взрослыми. Я всё ещё помню, как она сказала: «Ну ведь не может всё быть настолько плохо. Что нам делать? Что делать? Разве так можно?»

Тем летом мне исполнилось двенадцать, а спустя несколько дней меня отправили самолётом в Москву. «Наслаждайся каникулами, увидимся, когда вернёшься к сентябрю», - сказали мне родители, а сами остались на Кавказе. Но они обманули меня. Я поняла это только тогда, когда в начале сентября собрала вещи, чтобы лететь назад. Дядя с тётей сказали, что я буду ходить в школу в Москве. Я бегала по их дому в отчаянии и злости, как зверь в клетке, но они сказали: «Обратного билета на Кавказ у тебя нет».

Мне не нравилась новая жизнь с родственниками. Я скучала по родному городу, скучала по родителям. Каждый вечер, когда выключался свет, я плакала в подушку, и тысячи вопросов без ответа роились в моей голове. Всё было лишено смысла, даже мои слёзы. Ведь в сущности мне было совсем неплохо у дяди с тётей. Меня кормили, я каждый день ходила в школу, у меня была своя комната. Но я всё равно плакала, когда говорила с мамой по телефону. А она всегда очень скоро клала трубку, боялась говорить слишком долго. Она сказала, что телефон прослушивается. И если разговор длился дольше двух минут, наше местонахождение могли отследить. Она боялась, что кому-нибудь станет известно, где меня прячут, и я подозревала, что она не так уж счастлива, хотя она старалась говорить бодро и жизнерадостно. В Москве меня тоже возил личный шофёр. Иногда в перерыве я решалась дойти сама до киоска или торгового центра неподалёку от школы. Но дядя с тётей были строги со мной, так что я всегда должна была оставаться в школе и дожидаться шофёра, который забирал меня, и мне нельзя было разговаривать с чужими людьми. «Тебя могут похитить!», - они говорили это так серьёзно, что я смирилась с необходимостью блюсти осторожность и следовала всем их указаниям.

Я очень обрадовалась, когда через год мама с папой тоже приехали в Москву. Но мама так похудела, что ей была велика даже моя одежда. Она поседела и стала очень нервной. Как-то я подслушала её разговор с лучшей подругой. Та устроила маме выговор: «Твоя дочь не должна видеть тебя в таком состоянии! Твой дом — там, где она, и нигде больше! У неё впереди вся жизнь, так что приведи себя в порядок. А пока я увезу её отдохнуть на пару недель».

Жизнь в Москве была совсем не такой, как жизнь на Кавказе. Я замечала некоторые отличия. Например, мы с мамой ходили гулять по окрестностям, и однажды я обнаружила библиотеку. Я хотела взять несколько книг, и мама одобрила идею. Чтобы получить читательский билет, нужно было заполнить анкету, но библиотекарша сказала, что может выдать книги только при предъявлении паспорта. И хотя Кавказ был частью России, маме нужно было иметь в паспорте регистрацию, чтобы находиться в Москве. А у неё не было. Она расстроилась, и мы поспешили уйти из библиотеки.

А однажды папа переехал в другое место. Я слышала, как взрослые говорили, что тогда, может быть, нас с мамой оставят в покое, потому что «они» будут преследовать его, а не нас. Как-то мы с мамой поехали навестить папу. Я была так рада видеть его. Он жил в тесном подвале, и нам пришлось ночевать в гостинице. В гостинице маму спросили, откуда она приехала. «Из Москвы», - ответила она. «Да, но где вы жили до Москвы?» - настойчиво интересовался мужчина за стойкой. «На Кавказе», - ответила мама. И тут оказалось, что в девятиэтажной гостинице на окраине Москвы нет ни одного свободного номера. Мама умоляюще смотрела на сотрудника гостиницы, но он сказал только: «Чего вы хотите? Вы же с Кавказа».

Потом в гостиницу приехала девушка папиного друга, она была русская. Она показала тому же сотруднику за стойкой свой паспорт и спросила, могут ли нам дать комнату и зарегистрировать на её имя. Разумеется, он согласился.
Осколки. Я всё время думаю об этих осколках. Я не могу их склеить.

То, что сказал нам сотрудник гостиницы, мне было не в новинку — я привыкла сталкиваться с таким отношением и в школе, и в магазинах. «Чурка», - обзывался иногда кто-нибудь из моих одноклассников, и все одобрительно кивали, а учитель шикал на того, кто сказал это. Именно так относились русские к выходцам с Кавказа. Я прислушивалась к разговорам взрослых и понимала, что многим кавказцам не удаётся найти здесь работу, снять квартиру или получить медицинскую помощь. Реакция родителей казалась мне преувеличенной, они выходили из себя всякий раз, когда происходило нечто подобное. Но мне казалось, что они боятся чего-то ещё, кого-то, о ком я не знаю, и кто может причинить им вред, масштабы которого я не могла осознать.

Ту ночь в гостинице мы провели вместе с папой. На другой день нам нужно было обратно, и когда автобус отъезжал, я махала папе в окно. У него была чужая, застывшая улыбка, и он быстро шёл по дороге прочь от удалявшегося автобуса. Мама сильно плакала, я спросила её: «В чём дело? Что такое?», но она ничего не ответила и только продолжала плакать.
Как-то раз я танцевала в моей комнате в квартире дяди и тёти, где они разрешили нам жить. Вдруг у меня выскочила коленная чашечка, но мне удалось тут же повернуться так, что она встала на место. Было так больно, что я закричала. Потом мне пришлось месяц лежать в своей комнате, потому что колено было серьёзно травмировано. Но я не ходила ни в травмпункт, ни к врачу. Я понимала, что наша ситуация слишком сложна, и я не могу даже пойти к врачу в Москве.

Так же было и с мамой, когда у неё заболела спина, и ей пришлось несколько месяцев лежать в постели. В какой-то момент она перестала есть. Каждый день, приходя из школы, я силком заставляла её хотя бы выпить воды. Когда её наполовину парализовало, мы поняли, что дела обстоят совсем плохо. Но дядя с тётей не осмеливались помогать нам. Я позвонила маминой лучшей подруге, и та отвезла нас к хорошему врачу, которому мы могли доверять. После этого маме стало немного лучше.

Maria Ameli «Ulovlig norsk», Pax Forlag

Продолжение: http://drugoi.livejournal.com/3471119.html

 

Часть 2

 

«Ulovlig Norsk по-русски (ч. 2)


Отрывок из книги Марии Амели «Норвежцы вне закона»

Продолжение

В день моего пятнадцатилетия, задувая свечи на торте, я загадала только одно: уехать из России и никогда не возвращаться. Я вспомнила, как вздыхала, когда мы с учительницей литературы обсуждали программу на осень, и я сказала ей очень серьёзно: «Никогда не знаешь, что произойдёт завтра. Как же мне строить планы на осень?» Учительница спросила, всё ли у меня хорошо. Я не поняла, почему она смотрит на меня с таким беспокойством. Я сказала: «Ну разумеется, у меня всё отлично».

Летом 2000 года я наблюдала, как родители всё больше отдаляются и как усиливается их страх. Я думала, что во всём виновата Россия. Моим детским воспоминаниям не было места в моей новой жизни в Москве, они принадежали прежней жизни, которая давно закончилась. Я не знала, смогу ли удержать их. У меня не было ничего, почти ничего. У меня не было чувства сопричастности. У меня не было дома. В Москве я не могла дышать.

Сейчас, в Норвегии, эти воспоминания кажутся почти нереальными. В пункте приёма беженцев ходят слухи о людях, которые привозят фотографии, медицинские заключения и даже видеозаписи, доказывающие, что они подвергались насилию и жестокому обращению, и что такие материалы практически гарантиуют вид на жительство, особенно если издевательства производились не преступниками, а представителями власти. Якобы тогда человек подпадает под точное определение беженца, и у него есть убедительные доказательства. И никто не может обвинить его во лжи. Если бы мы только знали, на что мы идём, если бы только взяли из дома какие-то улики, это могло бы нам очень помочь. Но нет. Да и как можно планировать такое, когда тебе приходится бежать и ты думаешь только о том, чтобы спасти свою жизнь?
И всё же я не волнуюсь из-за собеседования. Какой смысл волноваться, если Норвегия всё равно лишь краткая передышка? Нет никаких оснований думать, что нам разрешат остаться. Особенно учитывая, что мы были в Финляндии. Они скоро узнают об этом. К тому же Норвегия почти никогда не предоставляет убежище беженцам из России. И если рассмотрение нашего дела против всяких ожиданий затянется, то количество лет, прожитых в Норвегии, всё равно никак не повлияет на их решение. Так что какой смысл рассказывать всю правду в Директорате по делам иностранцев? Всё равно у нас нет никаких шансов.

22 марта 2002, 23.00
Вчера вечером у наших соседей произошло несчастье. Они жили на другой стороне коридора, добрый мужчина и его красивая, глубоко беременная жена. К ним пришли из полиции. Два полицейских в штатском находились в их комнате, а женщина плакала и собирала вещи. Её муж бесследно исчез. Все остальные обитатели дома сидели на кухне, наблюдали за всем этим и строили предположения, что этим двоим отказали в убежище и назначили дату депортации. Одна женщина утверждала, что видела мужчину недалеко от дома как раз перед приходом полиции. Прождав несколько часов, полисмены ушли ни с чем. Когда стемнело, мужчина пришёл из своего укрытия, забрал жену, и они покинули пункт приёма беженцев.
Мама рассказала мне, что эта семья прожила в Норвегии почти три года. Три года! В два раза дольше, чем мы жили в Финляндии. И то же самое может произойти с нами в любой момент. Перспектива бежать в другую страну кажется теперь гораздо более радужной, чем два полисмена на пороге и указ о депортации. Боже, как хорошо, что мы уехали из Финляндии! Конечно, отпечатки пальцев и незаконное пересечение границы — это ужасно, но то, что произошло с нашими соседями, намного хуже! Так что мы поступили правильно, сбежав из Финляндии.

В пункте приёма беженцев, где мы жили в Финляндии, была одна женщина, которая прожила там много лет, поскольку депортировать её на родину было невозможно, но и вида на жительство она не получила. Она постоянно рассказывала обо всех депортациях, что она видела за эти годы, о детях, которые выпрыгивали из окон зимой, в мороз, и босиком убегали по снегу, когда в дверь звонили полисмены; о родителях, которые жертвовали собой, чтобы спасти хотя бы детей; о людях, которые пытались бежать из поезда или аэропорта, и бросались в бегство, едва завидев, как полисмен приближается к пункту приёма беженцев. Её слова и сейчас звучат в моей голове. Я думала, она слишком долго прожила там и слега повредилась рассудком. Но теперь я начинаю понимать, о чём она рассказывала. Депортации здесь — самое обычное дело.
Ночью мне приснился кошмар, что меня парализовало, и у меня пропал голос. Я хотела бежать, но не могла.

10 апреля 2002
Мне не нравится в пункте приёма беженцев. Здесь никогда нельзя расслабляться. Всё время нужно быть настороже и нельзя заводить друзей. Многие подавлены, разговаривать с людьми неприятно. Я никогда не слышала, чтобы кто-то рассказывал о том, почему он здесь и почему стал беженцем. Может, всё дело в том, что мы не доверяем друг другу? Вдруг мы расскажем соседям, что собираемся бежать, а те сообщат в полицию, чтобы заработать себе дополнительные очки в глазах Директората?Так что не уверена, что мы можем кому-то здесь доверять.

7 мая 2002
Уже май, стоит невыносимая жара. Я гуляю в новых босоножках (преждевременный подарок на день рождения) и выгляжу радостной, но глубоко внутри меня сидит безраличие, холод и грусть. Норвежское солнце не греет так, как финское.
Я — ничто. Ноль. Я не знаю, что мне делать, на что надеяться, о чём мечтать, что планировать и к чему стремиться, о чём скучать, кого любить и в ком разочаровываться, что ненавидеть. Я не знаю, мигает неоновая вывеска в моей голове.
Страшно подумать, что мне скоро 17. Я ничего не достигла, столько лет моей жизни потрачено на ожидание, страх и мечты. Время утекло сквозь пальцы. Я кажусь жизнерадостным отпимистом, но в душе я совершенно lost.

Я пытаюсь составить план занятий, чтобы выучить норвежский. Может, это хотя бы поможет мне в быту. Я уже поняла: хочешь чего-то добиться — сделай всё сам. Я не могу ждать, что кто-то сделает всё за меня. Но я чувствую, что у меня не хватает сил. Я думаю лишь о том, что год, проведённый в Финляндии, был лучшим из моих шестнадцати лет. Я всегда думала, что ни на что не способна, ничего не достойна, и вдруг мне дали возможность почувствовать себя обычной девчонкой. В Финляндии я была кем-то. В Финляндии, впервые за всю мою жизнь, я чувствовала себя в безопасности. Мои родители не страдали паранойей каждый раз, когда выходили из дома. Мне можно было гулять с друзьями, кататься на велосипеде и ходить в школу, и они не боялись за меня. Я наслаждалась свободой и нормальной жизнью. Это было так странно и я не помню, чтобы чувствовала такое прежде: принадлежать какому-то месту, быть свободной от страха, контроля, давления. Чёртовы финские чиновники! Я хочу обратно в Финляндию, я не хочу в Россию!

Я была не просто беженцем в Финляндии. Я изо всех сил старалась завести друзей, и когда они наконец появились, мне пришлось уехать...

Я ходила в библиотеку, пыталась найти е-мэйлы финских друзей. Как глупо, что я не записала их перед отъездом, была уверена, что мы останемся в Финляндии навсегда.

Май 2003
Папа не мог уснуть в ночь на 14 апреля, у него сильно болело в груди и отдавало в руку. Он отказался звонить врачу, не хотел беспокоить по пустякам. Пока я была в школе, мама почитала медицинский справочник и выяснила, что папа, похоже, перенёс инфаркт. Она позвонила в скорую, и они поехали в больницу на такси.

Я приехала туда после школы. Папа лежал весь в трубках, и так ослаб, что не мог говорить — больно смотреть.
Я заходила к нему каждый день, но не могла долго там оставаться. Папа пролежал в отделении интенсивной терапии две недели, на грани жизни и смерти. В первую неделю санитары не позволяли маме поехать домой даже ненадолго.
Насколько я поняла, врачи считают, что если бы папа поехал в больницу сразу, как начались боли, инфаркт прошёл бы намного легче. Но папа ужасно принципиален и упрям. Он слишком гордый, чтобы признаться, как ему больно. Меня это злит.

«Я не хотел, чтобы врачи думали обо мне то же, что думают в Директорате и в Апелляционной комиссии по делам иностранцев. Как будто я беженец, который, получив отказ, врёт и притворяется больным, чтобы его тут же не выслали из страны». Когда он сказал это, я отругала его за то, что он не бережёт себя.
Но врачи — не чиновники. Они спасли его. Мама проводила ночи в больнице и так старалась казаться бодрой и сильной, что я боялась, что она сляжет. Я ничего не чувствовала, как будто онемела внутри, и всё время чего-то ждала.

Через три недели папе стало лучше, и его перевезли в Центральную больницу в Осло, чтобы провести полное обследование. К счастью, мама успела попасть на представление в моей танцевальной школе, где я выступала с несколькими номерами. Она проплакала всё представление. После этого она села и написала письмо в Апелляционную комиссию по делам иностранцев. По-норвежски. «Я не умею врать. Я могу шутить, менять тему, смеяться или говорить, что не хочу обсуждать это. Но я соврала норвежскому Директорату по делам иностранцев насчёт Финляндии. Я соврала и не жалею. Потому что эта ложь стала подарком для моей дочери, ложь дала ей новую жизнь без страха, в безопасности. Она смогла ходить в школу и завести друзей, ходить в кино и гулять по городу, она смогла танцевать. Через месяц ей исполнится восемнадцать, и она только сейчас начинает жить».

Что-то подсказывает мне, что никакие слова и действия уже не помогут нам.

9 ноября 2003

Перечитала последнее предложение, которое написала 1 ноября. Я ошиблась.

Самое худшее началось тогда, когда я меньше всего была к этому готова. В тот день я забыла, что на всё нужно смотреть в перспективе, что нужно жить в настоящем, забыла, что по-настоящему важно. В тот день я была слишком несчастна, или слишком счастлива, и меня настигла судьба, или случайность, и ещё сильнее вдавила меня в действительность. Жизнь такая хрупкая. И худшие дни были у меня впереди.

Я сидела на уроках, и тут увидела непринятый вызов от мамы. Я вышла в коридор и перезвонила ей. Она была у адвоката. «Нам назначили дату отъезда. Мы должны покинуть Норвегию в течение недели, после этого полиция может вышвырнуть нас в любой момент», - сказала она.

Мне восемнадцать, я учусь в выпускном классе старшей школы. Через восемь месяцев музыкальный фестиваль в Тёнсберге, через четыре месяца я должна танцевать на сцене на выступлении выпускников, через два месяца Рождство, через полтора — выпускной бал, я только что получила шестёрку за курсовую по норвежскому. Но Директорат и Апелляционная комиссия по делам иностранцев решили, что моя жизнь должна закончиться 10 ноября 2003.

Я вернулась в класс и села за парту. Урок ещё даже не начался. Я слышала, как мои одноклассники обсуждают предстоящую контрольную по математике. Я взяла листок и начала писать, чтобы не заплакать.

Словно я могу провести жирную черту между тем, что было до и после телефонного разговора, как будто кто-то заменил розовые стёкла в моих солнечных очках на чёрные. Как будто до этого моей жизнью жил кто-то другой, и эта была счастливая жизнь в Норвегии, а теперь вернулась настоящая Мария, и она должна собирать вещи и уезжать из страны. Ей позволили недолго побыть принцессой, но теперь она снова стала Золушкой. Моя жизнь кажется такой жалкой, незначительной.

Я ведь всё время знала, что Норвегия — лишь короткая передышка в моей жизни, что нам ни за что не позволят остаться. Я знала, что нельзя привязываться к здешним друзьям. Я ведь знала это! «Ну и на что ты надеялась? Я ведь говорила!», - твердил голос в голове. «Глупая девчонка! Ты обманывала сама себя, тешила себя иллюзиями, и вот ты попалась, иллюзия рассеялась. Ты сама виновата».

Наконец наступила большая перемена, и я решительно подошла к друзьям в столовой. Я знала, что должна рассказать им о своём отъезде спокойно и буднично, раньше мне такое удавалось. Мои подруги заплакали, Андреас смотрел на меня, как будто я смертельно больна. Мариус сказал:
«Мы не дадим тебе уехать, Мария, мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы ты осталась».

Я улыбнулась тому, как прозвучали его слова и как серьёзно они всё восприняли. Я подумала: «Сколько вам лет? Неужели вы и в самом деле верите в норвежские законы и политику?» Я сказала им:
«В этом нет никакого смысла. Что бы вы ни делали, это не поможет, поверьте. Пожалуйста. Так что даже не пытайтесь».
Я ведь изучала аналогичные дела и знаю, что нас в любом случае вышлют. Я также знаю, что беженцам гораздо тяжелее психологически, если они пытаются сопротивляться Директорату и Апелляционной комиссии.

Хильде, Мариус, Андреас и многие другие мои друзья не хотели слушать меня и наивно утверждали, что они обратятся в СМИ и начнут сбор подписей, что они будут бороться за меня.

Когда большая перемена закончилась, они уже всё решили, я послушно следовала за ними, и у меня не было сил сопротивляться и возражать.

За три дня моей жизни, три дня жизни обычного беженца, который всего лишь хочет жить, мои друзья собрали более двух тысяч подписей.

Они написали небольшое обращение и прикрепили к нему листок, на котором можно было оставить подпись. Эти листки распространили по всем школам в Тёнсберге, а также по домам учеников, а в танцевальной школе они пускали листки по кругу в каждой группе, и ученики сидели на полу в своих танцевальных костюмах и подписывали. Они оставили такие листки в кафе «»Конгсгорден» и по всей округе. Знакомые говорили со мной, незнакомые обнимали и подбадривали. Ученики моей школы, которые, как я думала, даже не знали моего имени, внезапно проявляли заботу. Люди, от которых я не ожидала никакой помощи, делали кто что мог. Кто-то сделал сайт, где можно было оставить подпись и изложить своё мнение по поводу этого дела. Мои самые близкие друзья писали письма и мэйлы в Апелляционную комиссию. Компания друзей из нашего прихода сочинила письма к королю и министру коммунальных дел и региональной политики Эрне Сульберг. Учителя, которые до сих пор были строгими, внезапно стали просто людьми, охваченными отчаянием. Меня поддерживал даже директор школы. Он написал письмо в Директорат/Апелляицонную комиссию, хвалил мои способности и успехи в учёбе, мою коммуникабельность и просил, чтобы мне разрешили остаться в Норвегии хотя бы до окончания школы.

Несколько радиостанций и газет сделали репортажи обо мне после того, как Мариус и Андреас обзвонили всех, кого смогли. Они боролись, несмотря на то, что у них было мало ресурсов и полезных знакомств, и что до этого им никогда не приходилось проводить такую кампанию.

Проведя целую неделю в центре всеобщего внимания, к пятнице я была как выжатый лимон. И всё же вся компания отправилась на последние уроки, чтобы собрать ещё подписи. Как раз в это время в столовой выступал один политик, член Партии прогресса (Frp). Я колебалась, но всё равно подошла к нему, протянула листок с обращением и подписями. Я открыла рот, чтобы объяснить ситуацию, но он молча и быстро поставил свою подпись, умышленно избегая моего взгляда, повернулся ко мне спиной и ушёл. Я так и осталась стоять, открыв рот.

Всю неделю я была подавлена. Внимание окружающих выбивало меня из колеи, к тому же я была уверена, что всё это бесполезно. Я знала, что Директорат и Апелляционная комиссия на примут во внимание ни подписи, ни то, что СМИ и люди были на моей стороне. Вместе с тем мне кажется, что всеобщая увлечённость моим делом придала мне сил. Надежда друзей передавалась и мне, и мне нравилась их наивная убеждённость и вера в норвежскую иммиграционную политику. Мы больше не были семьёй беженцев, незаконно пересёкших границу одной февральской ночью с грузом скорби размером с Финляндию в багаже. Мы были не одни. С нами были люди, которые не собирались расставаться с нами без борьбы.
Я была рада, что все 2000 подписей были отправлены по факсу в Апелляционную комиссию. А ещё я была рада, что туда поступило столько обращений, звонков и писем в нашу поддержку, что они через адвоката вынуждены были сообщить, что не в состоянии принять больше. Я представляю себе, как факсы в их офисе выдавали целые рулоны сообщений, которые устилали пол, и что, возможно, нам удалось достучаться до них, и как минимум в тот единственный день показать им, что мы настоящие, живые люди, а не только цифры. Интересно, о чём думала сотрудница, которая рассматривала наше дело, под градом просьб о том, чтобы я осталась в Норвегии?

Неужели ей так трудно выслушать моих родителей, позволить им прийти и изложить наше дело, о чём они просят вот уже полтора года? Ведь в правилах написано: «Иностранцу может быть предоставлена возможность прийти и лично изложить дело после первого или второго этапа рассмотрения. В большинстве случаяв такую возможность следует предоставлять беженцам, просящим убежища». В большинстве случаев! Так почему же лишь микроскопическая часть беженцев получает такую возможность? И что нужно сделать, чтобы выиграть в этой лотерее?

Так о чём же она думает? Как и полицейские, которое высылают беженцев, она всего лишь делает свою работу: она принимает решение, что моя жизнь должна закончиться. Но разве это объяснение? Разве это оправдание? Я в отчаянии. Почему для Директората и Апелляцоннной комиссии неважно, что я думаю и чувствую, и насколько я интегрирована в норвежское общество? Что плохого я сделала в моей жизни, чтобы заслужить это? Кого я убила или ограбила, чтобы меня наказывать? Мне было 12, когда мне пришлось уехать с Кавказа. И я была не виновата в этом! Может, я виновата и в том, что вообще родилась на свет? Я ведь всё время говорила себе, что Норвегия — лишь короткая передышка. Но это как любовь, её невозможно спланировать. Просто просыпаешься однажды утром и чувствуешь её всем телом. Проклятие это или благословение, но я полюбила эту страну, и здешние люди полюбили меня.

Я никому не могу рассказать обо всём этом. По крайней мере, не родителям. Они чувствуют такую безграничную ответственность за меня, я знаю. И я знаю, что если расскажу им о своих мыслях, я разобью им сердце. Они часто говорят мне: «Мы живём ради тебя, ты — свет в нашей жизни». Я только отшучиваюсь. Всю эту неделю, когда я под вечер приходила домой без сил, мама с папой смотрели на меня в полном отчаянии. Мы больше не обсуждаем, что нам делать дальше. Для этого нет слов. Иногда я читаю в интернете о других странах и их иммиграционной политике. Есть альтернативы, мы присматриваемся к Дании и Исландии. Я не уверена, что мы снова решимся на незаконное пересечение границы, но в какой-то момент у нас не останется выбора.

В субботу вечером собралась вся компания. Лине предоставила в наше распоряжение свою квартиру, и мы смотрели кино, фотографировались, ели попкорн, и я чувствовала, что это прощальный вечер. Мы все устали, многим приходилось прогуливать уроки, чтобы участвовать в кампании. Мы смеялись, но я видела беспокойство в из взглядах. Я чувствовала, что они хотят спросить о чём-то, не не решаются. Но потом Андреас начал осторожно:

«Я видел, как ты кладёшь в сумку какие-то бумаги, на которых написано «Исландия». Что это означает?..»

Я улыбнулась и попыталась отшутиться, им не обязательно было знать об этом. Но они смотрели на меня серьёзно и обеспокоенно.

«Мы думаем уехать в Исландию или в Данию. Может, нам стоит попытать счастья в стране, где более либерально относятся к беженцам. На волнуйтесь об этом, просто хорошо иметь запасной вариант», - говоря это, я пыталась улыбаться.
Повисла тишина.

«Так вы и вправду хотите уехать отсюда?», - спросил Андреас.

И тут меня накрывает чувство, которого у меня никогда не было раньше. Я не знаю, что это. Но это совсем иначе, чем когда мы покидали Финляндию. Я всё время думала, что уехать из Норвегии будет легко. Что никто не будет задавать вопросов. Конечно, наши знакомые расстроятся, но позволят нам бежать. Я старалась не вовлекаться во всё это. Наша кампания закончится, мы уедем из Норвегии, и мои друзья забудут меня. И я никогда не стану упрекать их или ждать чего-то большего. Им нужно идти дальше своей дорогой, а мне своей. Но я ошиблась, я упустила кое-что из виду. Тот взгляд, которым Андреас посмотрел на меня, задавая вопрос, заставил меня понять, что я не призрак, проездом оказавшийся в Норвегии. Что я реальна, что я человек. И что кому-то кроме моих родителей есть до меня дело, что кто-то любит меня. Что я — часть жизни моих друзей. Как я могу уехать?

Мы снова встретились взглядами. Исландия вместе со всем остальным миром могут отправляться к чёрту, сказала я себе, а им ответила:

«Нет, мы никуда не уедем».

14 ноября 2003
Боже! Как же мне надоело здесь сидеть! Я в тысячу раз сильнее хочу получить паспорт, чем родители. Я хочу снова ходить в школу! Прогуливать школу по собственному желанию — это одно, но не иметь возможности ходить в школу, потому что это опасно, - хуже не придумаешь. Я хочу быть там, с моими друзьями, в выпускном классе старшей школы, ведь сейчас у них происходит столько интересного, что никогда уже не повторится.

Я сижу в своей комнате и чувствую, что в жизни происходят жестокие перемены. Начинается самое тяжёлое время моей жизни. Никакой школы, никакого выпускного, никаких походов в кино с друзьями. Я знаю, что мне не следовало бы удивляться, так всегда бывает. Жизнь как качели, то чёрная полоса, то белая — быть нелегалом, прятаться, бояться.
Отличие от жизни в Москве или на Кавказе в том, что мама с папой уже не могут защитить меня, как они делали, когда я была младше. Я уже не ребёнок, который ничего не понимает и не задаёт вопросов. Я и теперь не задаю вопросов, но я всё понимаю.

Я ненавижу жить в настоящем. Я думаю лишь о будущем, я мечтаю о чуде. Я думаю о том, что было бы, если бы я совершила самоубийство и исчезла навсегда. Что стало бы с родителями? Эти мысли ещё больше отчуждают меня от себя самой. Может быть, всё позитивное во мне заканчивается? И что я буду делать, если однажды оно совсем закончится? Как я буду справляться с жизнью? Норвежцы называют это «уйти в подполье».

В таком случае я похоронена заживо.

Maria Ameli «Ulovlig norsk», Pax Forlag

Продолжение: http://drugoi.livejournal.com/3471463.html

Часть 1: http://drugoi.livejournal.com/3470912.html

 

Часть 3

 

 

«Ulovlig Norsk по-русски (ч. 3)


Отрывок из книги Марии Амели «Норвежцы вне закона»

Продолжение

Когда-то я была девочкой из респектабельной, законопослушной, образованной семьи. Меня учили никогда не врать, отличать хорошее от плохого, гордиться своим происхождением и вести себя достойно, что бы ни случилось. И вот я сижу тут и понимаю, что в действительности всё намного сложнее. Достоинство и законопослушность — всё это полная чушь, когда понимаешь, что для того, чтобы выжить, необходимо принимать рискованные и часто противозаконные решения. Кто-то может сказать, что всегда есть выбор, что мы всегда можем выбирать. Но так ли это?

Как насчёт всех решений, которые уже были приняты? Мама с папой больше всего на свете хотели защитить меня, они хотели дать мне будушее — не лучшее будущее, а просто саму возможность иметь будущее. Они хотели, чтобы я осталась способной девочкой и сохранила достоинство, чтобы мне не пришлось делать ничего плохого. И всё же они вынуждены были уступить требованиям действительности. И хотя я всего лишь хочу жить нормальной, обычной жизнью, ходить в школу, смеяться с друзьями и быть в безопасности, этого недостоточно, чтобы получить право жить в Норвегии или где-то ещё.

12 декабря 2003
Я не хочу мечтать, скоро я возненавижу всё, всю мою жизнь, потому что мечты уносят меня далеко, в мечтах тепло и светит солнце, и вокруг царит мир и справедливость. А потом мне приходится падать обратно на землю, без парашюта, прямо на камни. И это так больно, что я не понимаю, почему я до сих пор жива. Я лежу на камнях со сломанными, перепачканными кровью крыльями и думаю: «Почему я не могу летать? Я могу, я хочу, у меня столько сил!»

Почему я снова сломала крылья, почему не могу просто улететь?

Я готова жить так дальше, я готова бежать, только бы не выслали обратно в Россию. Если мы окажемся в России, это конец. Я не знаю, каким образом и как скоро он наступит, но это будет конец. Я в отчаянии. Я и хочу, и не хочу надеяться, что скоро всё устроится.

У нас мало денег, нам нужно искать нелегальную работу. Но это непросто, когда боишься даже выйти из дома в магазин.

Другими словами, становится всё хуже и хуже.

20 марта 2004
Сейчас мы в плачевном состоянии. У нас есть месяц, чтобы определиться, согласны ли мы на новый судебный процесс. Поскольку полиция не назначила новую дату отъезда, мы тут на положении нелегалов. Это значит, что мы в любой момент можем быть арестованы. Мы с мамой и папой забыты и вычеркнуты системой. У нас нет паспортов, нет вообще никаких документов, нет личных номеров. Никто не может помочь нам, ни один закон не будет на нашей стороне. На сайте Апелляционной комиссии по делам иностранцев сказано, что незаконное пребывание в Норвегии уголовно наказуемо, и там чёрным по белому написано, что количество лет, прожитых в Норвегии нелегально, никак не поможет получить вид на жительство. И всё же мы не уезжаем. По- хорошему, мне не следовало бы ходить в школу и на танцы. Но я отказываюсь сидеть в квартире. Не могу больше. Если я продолжу сидеть в подполье и прятаться, я заболею. Если я буду ходить в школу, полиции легче будет меня найти. Я уже не знаю, что хуже.

Чем хуже обстоят мои дела, тем больше я улыбаюсь. Я ещё не рассказала друзьям, что мы проиграли процесс, не хочу расстраивать их. А глядя, как я улыбаюсь, они думают, что у меня всё отлично. Жизнь просто отвратительна. Сама не знаю, как мне удаётся сохранять хорошее настроение каждый день. Во мне такой избыток позитивной энергии, что я сама себе кажусь ненормальной.

Но мне страшно думать о будущем. Я не решаюсь писать об этом, думаю о «Дневнике Анны Франк» и о том, что она умерла. Никак не могу выбросить эту книгу из головы. Я не хочу закончить, как она. Я не заслуживаю смерти.

28 марта 2004
Но мама не живёт полной жизнью. Иногда она рассказывает мне немного о том страхе, который она испытала и который заставил её чувствовать себя загнанным, смертельно испуганным зверем, об угрозах и ситуации на Кавказе. Самое большое унижение в её жизни — это потеря доверия, то, что ей не поверили ни на Кавказе, ни в Норвегии. Она сидит дома и не может ничего делать. Говорит, что немного успокоилась, потому что в суде рассказала всё, что могла.

Из Части 1 (где Мария пишет уже не в форме дневника)

Глава 7
Наряду со студенческой жизнью и участием в студенческих мероприятиях у меня была и другая жизнь, о которой я не любила разговаривать ни с друзьями, ни с самой собой. Я ни разу не написала об этом в дневнике. Я думала, кому какая разница, что я зарабатываю деньги на жизнь уборкой. Я почти никогда не рассказывала о том, что у меня нет ни стипендии, ни кредита на обучение, потому что тогда возникало слишком много вопросов: «А почему? А как это возможно?», либо мне начинали подсказывать, как можно получить ссуду и какие условия самые выгодные. Чем больше я рассказывала о себе, тем больше приходилось объяснять. Мне это не нравилось. Людям, которые не входили в круг моих близких друзей, незачем было что-то знать обо мне. К тому же всё было намного сложнее, чем можно успеть объяснить в коротком разговоре со знакомым.

Но когда я решилась оглянуться назад на эти годы, я поняла, что не так уж легко относилась к уборке, которой мне приходилось заниматься несколько раз в неделю.

Иногда я думала о том, что занимаюсь нелегальной работой и не могу этого отрицать. В хорошие дни я думала, что облегчаю жизнь семьям, растящим маленьких детей, и мне повезло, что я могу обеспечивать себе средства на жизнь и образование. И всё же я постоянно осознавала, что теперь я не только нелегально живу, но и нелегально работаю, а это незаконно вдвойне в глазах полиции и Департамента по делам иностранцев. Но мне никак не удавалось жить в соответствии с их законами. Ведь мне нужны были деньги на еду, нужна была крыша над головой. Мне нужно было работать, чтобы получить образование и жить жизнью, хотя бы отдалённо похожей на нормальную. К тому же эта работа позволяла мне сохранить достоинство, я делала что-то хорошее для других людей, облегчала им жизнь. Так я успокаивала себя, но в глубине души я всегда знала, что работать нелегально — плохо, и испытывала из-за этого угрызения совести. Я часто ловила себя на мысли о том, что хотела бы платить налоги. Я мечтала, что когда-нибудь перестану испытывать чувство вины перед норвежскими властями, что буду честна с теми людьми, на кого я работаю. Я мечтала всё делать правильно и зарабатывать деньги законным путём. Я мечтала быть настоящей. Ложь угрожала моей жизни. Иногда люди называли меня загадочной, а меня просто тошнило от всего этого.

Но уборка была не только способом заработать деньги. Я говорила об этом с мамой, и мы пришли к выводу, что работа шла на пользу и другим аспектам нашей жизни в Норвегии, и они были так же важны для выживания, как и деньги. Без денег мы бы не справились. Но и без людей, которые хотели помочь нам, поддержать нас, причём не только финансово, но и психологически, которые позволили нам стать частью своей жизни, мы бы не справились тоже. Как бы мы ни старались быть милыми и отпимистичными, как бы ни нуждались в помощи других, самого по себе этого было недостаточно, чтобы обеспечить нам безопасность. Отношения с другими людьми дали нам чувство надёжной страховки, которое не купишь за деньги.

И для меня, и для мамы уборка была не просто работой. Мы обе привязывались к людям, у которых мы убирались, и они привязывались к нам. Нам всегда перепадало что-нибудь на Рождество, например домашнее печенье, подарки или чаевые. И на каждое Рождество мы с мамой бегали по магазинам в поисках подарков и подписывали открытки, чтобы отблагодарить их за заботу. Если нам что-то было нужно — одежда, кухонная утварь или садовые горшки, нам часто великодушно отдавали вещи. Не раз кто-то отвозил маму в садовый магазин, где она покупала цветы, которые потом сажала в нашем саду. На мамин день рождения они приходили к нам на обед, болтали с нами и дарили маме подарки. И поскольку нелегальные уборщицы не получали отпускных, они всегда старались платить нам побольше перед летними каникулами. И дело не в вещах и даже не в деньгах, а в добром отношении, которое помогало нам держаться.
Мама много работала на семейных праздниках, помогала на крещении, конфирмации и рождественских обедах. Так она узнала многие стороны норвежской культуры, о которых раньше мы только слышали.

«Мои женщины» - так мама с гордостью называла тех, на кого она работала в Тёнсберге, мы часто обсуждали их семейную жизнь, их детей, и так развенчивались многие мифы о норвежцах, которых мы наслушались в пункте приёма беженцев. Со временем о нас узнавало всё больше людей — не только семьи этих женщин, но также их друзья и соседи, и многие поддерживали нас. Нам с мамой удалось познакомиться не только с традициями норвежцев, но и с их повседневной жизнью. У каждого из них были свои проблемы. Повседневные заботы и бытовые неурядицы не знают политических границ. Они универсальны.

Те, на кого я работала, обращались со мной очень хорошо. Иногда у меня появлялось какое-то неприятное ощущение, и тогда я просто меняла дом, находила себе что-нибудь другое поблизости. Но как бы они мне ни нравились, я никогда, в отличие от мамы, не рассказывала им о своей жизни. Для мамы было очень важно отвечать честно, если они начинали задавать вопросы, а мне было трудно открываться людям. Я доверяла тем, на кого работала, но мне не казалось, что так уж нужно рассказывать им, что у меня нет права находиться в Норвегии. Так я чувствовала себя безопаснее, я ведь не хотела, чтобы в мою дверь здесь, в Тронхейме, постучала полиция — мне невыносима была всякая мысль об этом.
У тех, на кого я работала, обычно был красивый дом, хорошая работа, у некоторых были дети, а некоторые ждали ребёнка, некоторые были влюблены, а другие были молодожёнами. Я становилась частью из повседневной жизни. Мне казалось, что я как будто заглядываю в будущее, и мне нравилось, что оно выглядит таким счастливым.

Норвежцы немного иначе относятся к нелегальной работе, чем финны. Те, кто был знаком с деятельностью Директората по делам иностранцев, не очень-то хорошо отзывались о нём. Они говорили, что прежде всего нужно помогать людям, а не следовать слепо законам, которые не работают. Эти люди были так щедры, и дело тут не в деньгах, а в их желании подняться над деньгами и отдать частицу себя и своего соучастия. То, что за все эти годы нас не выкинули из страны, является доказательством их поддержки.

Адвокат предупреждал нас, что людей, оказавшихся в нашем положении, часто выдают полиции, а та их депортирует. Но ведь мы здесь. «Неужели ты и правда встречала только хороших людей в Норвегии? Неужели это возможно?», - я постоянно думаю об этом, спрашиваю себя. Я пришла к выводу, что доброта — врождённое качество норвежцев.
Жизнь в Тронхейме постепенно научила меня тому, что мир не делится на чёрное и белое. И беженец — это не только беженец, а норвежец — не только норвежец. В каждом человеке есть много цветов и оттенков. Я стала задумываться о том, кто они — все эти люди, которые помогают нам, которые понимают нас и не отворачиваются.

Убираясь в домах других людей, я также научилась терпению. Раньше я и не знала, что это такое. Мне казалось, что оно выстраивает мой характер. Работая, я становилась сильнее, потому что я понимала, что эта работа важна. Я знала, что в каждой работе самой по себе есть смысл, и каждую работу нужно уважать. Я никогда не смотрела свысока на разносчиков газет, которых обычно встречаешь на улице, возвращаясь с вечеринки, или на таксистов, или на уборщиц в университете. Наверное, этот жизненный урок пришёл ко мне очень вовремя. Все люди одинаково важны.

Я потратила очень много лет, чтобы понять именно это: каждая человеческая жизнь означает что- то в общей картине. До меня вдруг дошло, что прежде всего я — человек, который существует, дышит, имеет права и мечты. Иногда мне казалось, что я — муравей, заблудившийся в муравейнике, и никогда не увижу звёзд, не увижу различных перспектив. Я чувствовала себя маленькой и незначительной, и совершенно беспомощной перед лицом окружающего мира. Я не думала, что мои слова имеют ценность. Но мне верили.

Я поняла, что хоть я и муравей в муравейнике, всего лишь иголка в стоге сена и не оставлю следа в мировой истории, но я могу оставить след в человеческом сердце, так же, как другие люди оставляют следы в моём. Я подняла взгляд от своего муравейника и сказала себе: «Никогда не нужно недооценивать жизнь маленького человека. Потому что маленьких людей не существует».

Глава 8
В ноябре 2006 я заболела. Я поехала в дежурную медицинскую часть, но там мне сказали отправляться к моему лечащему врачу. А ведь у меня не было лечащего врача. Единственный врач, который был в курсе моей истории и мог принять меня, находился в Тёнсберге. Я стояла чуть не плача и думала: «Что же мне теперь делать?» Я побрела домой и попыталась найти решение в интернете.

Мне повезло, я приняла кое-какие таблетки, и мне стало намного лучше. Но это заставило меня задуматься о моём положении. А что если бы у меня была тяжёлая и заразная болезнь, или если бы мои прививки закончили действовать и я не могла бы сделать новые? Что если бы кто-то заразился из-за меня? Я не могла избавиться от отчаяния. Конечно, я знала, что согласно норвежским законам врач обязан принять меня, даже если я нелегальный иммигрант. Но мне было слишком страшно обращаться к врачу, как бы тяжело я ни была больна. Я не могла позволить себе по неосторожности лишиться той жизни, что у меня была.

Впервые я начала всерьёз задумываться о будущем. Если бы что-то случилось с моими родителями, если бы они умерли, я бы даже не смогла похоронить их достойным и законным образом. А что если бы кому-то из них потребовалась дорогая и серьёзная операция, а я не смогла бы им помочь? Как я смогу завести семью и ребёнка в таком положении? И какой матерью стала бы я, дав жизнь ребёнку, который с рождения вынужден был бы жить в страхе и которого в любой момент могли бы выгнать из Норвегии?

А что если бы меня изнасиловали и ограбили? К кому я могла бы обратиться тогда? А если бы я стала свидетелем преступления, смогла бы я обратиться в полицию за помощью? Навряд ли. Я бы затаилась и надеялась бы, что это обойдёт меня стороной. А если бы кто-то решил воспользоваться тем, что я нахожусь в уязвимом положении, и втянул бы меня в преступную деятельность? Наличие таких, как я, нелегальных иммигрантов может быть опасно для всего общества, и я не знала, какие последствия это повлечёт за собой — как для норвежского общества, так и для меня самой.

Я не могла отделаться от этих мыслей. И не было оснований надеяться на чудо, которое вытащит нас из этого положения.
Приехав домой на рождество в 2006 году, я поняла ещё кое-что. Первые годы в Норвегии мы прожили в тумане прошлого, как будто каждый день мог стать для нас последним. Я редко останавливалась и задумывалась, что происходит с моей жизнью, но в Трохейме мне удалось немного успокоиться, вдохнуть поглубже — и попытаться понять. Мои родители никогда не были идеальными. Внезапно они стали для меня просто людьми. Да, они совершили в жизни много ошибок, но они всегда желали мне только добра. И точно так же, как я приняла своих самых близких друзей, я приняла родителей — такими, какими они были, со всеми их достоинствами и недостатками. И я чувствовала ответственность за них, ведь с годами они не становились сильнее.

Я вспомнила тот день, когда папа купил дешёвую футболку в магазине Армии спасения. Он был очень доволен покупкой и надел её дома, чтобы показать нам. Папа посмотрел на большую надпись на груди, но не понял, что она означает. А мама, увидев его, засмеялась. Потом она перевела надпись ему, и они смотрели друг на друга, не зная, плакать им или смеяться. Текст на футболке гласил: «Человек, у которого было всё».

Потому что когда-то у папы и вправду было всё. Он никогда сидел на месте, был очень активным предпринимателем и организатором, он основал и управлял многими предприятиями, и у него было весомое положение в обществе. Он никогда не зарабатывал деньги ради денег, просто ему нравилось то, чем он занимался. Он любил приносить пользу своей стране, создавать рабочие места и тем самым уменьшать безработицу. Он считал, что жизнь слишком коротка, чтобы мелочиться, и он всегда жертвовал деньги, чтобы другие могли улучшить свою жизнь. И к чему он пришёл? Он был связан по рукам и ногам нашим нелегальным существованием и не мог ничем заниматься.

Мама не меньше него пострадала от того оборота, который приняла наша жизнь. Она была одной из лучших выпускниц университета, у неё была хорошая работа и её ждала заманчивая карьера в министерстве, - и вот она моет полы у чужих людей, в чужой стране и вынуждена таким образом зарабатывать на жизнь своей семье, чтобы её дочерь могла получить образование. В феврале 2007 года я написала в дневнике: «Я понимаю теперь, что многие вещи дались мне проще. Им гораздо сложнее интегрироваться, находясь в такой непростой ситуации. И мама по-прежнему не может жить полной жизнью. Мы с папой пытаемся жить по-настоящему, а мама чего-то ждёт. Она так и не перестала бояться. Она — человек порядка, ей нужен паспорт, который служит доказательством её существования. Без этого она никогда не сможет делать ничего сверх самого необходимого, например работы. Я надеюсь, что в один прекрасный день Норвегия дарует ей официальное право на жизнь, ведь она этого заслуживает. Она даже не хотела приехать ко мне в Тронхейм, потому что боялась, что контролёр в поезде спросит у неё не только билет, но и документы. Она всё время думает о таких вещах, а я всё меньше думаю о них сознательно, просто решаю вопросы по мере возникновения».

Мама с папой распрощались с пятьюдесятью годами жизни в другой стране. Они абсолютно отрезаны от своих воспоминаний и общественной жизни, которую они выстраивали постепенно в течение нескольких десятков лет. Их опыт и образование ничего не значат здесь. Я была ребёнком и провела в бегах едва ли не больше времени, чем на родине. После нескольких лет жизни в Норвегии мысль о том, чтобы уехать, причиняет мне боль. Я даже представить себе не могу, как
сложно должно быть вычеркнуть из своей жизни несколько десятков лет, поскольку они совершенно не имеют значения здесь, на новом месте. Как можно после этого жить дальше? Как им это удаётся?

Пытаясь заново выстроить свою жизнь в Норвегии, заводя хороших и верных друзей, я поняла, что именно это мои родители в своё время делали на Кавказе, и потом им пришлось всё это покинуть. Я начала здесь жить по-настоящему, а им это ещё только предстояло. Я мало что помнила о родном городе и стране, а у них в багаже оставалось бесчисленное множество воспоминаний. Воспоминаний о стране, о людях, о переменах, об улицах, которые были особенно красивы в определённое время года. Воспоминания наслаивались друг на друга, а вся жизнь в Норвегии была как чистый лист. Я знала, что когда мы уехали в 2000 году, они не успели ни с кем попрощаться, даже с бабушкой и дедушкой. Они не попрощались со своими братьями и сёстрами, дядьями и тётками, со своими друзьями. И ни разу за все десять лет, что прошли с нашего бегства из России, они не решились связаться с ними. Так что все мосты были сожжены. Я снова задумалась о том, как страшно и трудно им, должно быть, было, когда они принимали решение об отъезде. Насколько катастрофическим должно было быть их положение тогда, если теперь, десять лет спустя, они даже думать не осмеливаются о том, чтобы вернуться? Я поняла, что могу только догадываться об их чувствах, и что я никогда не пойму до конца, насколько страшно было их положение в России. Я много думала о том, сколько они сделали, чтобы защитить меня от своих проблем. И как много они сделали и скольким пожертвовали, чтобы мне жилось хорошо в Тронхейме.

Глава 9
Я понимаю сейчас, что я так и не перестала быть беженцем. Вероятно, в моём словаре «жить» означало «уезжать, переселяться на новое место». «Я никогда не вернусь» - это влияло на все мои попытки начать с чистого листа, на моё детство, мою молодость, мою любовь, мою принадлежность, привычный мыльный пузырь, в котором я жила, мою действительность. Я не понимала людей, которые могли сказать: «Я прожил здесь все 25 лет моей жизни», зато я хорошо понимала тех, кто говорил, что покинул всё и никогда не вернётся. Года, два, три, четыре — вот уже семь лет в Норвегии, они ощущаются как целая вечность. Можно говорить о различных способах исчисления времени, о разных парадигмах. Сколько лет имеют наибольшую ценность? Что делает человека живым? Какой ответ принимать за верный? После многих безрадостных дней упорной работы и скучной, бедной событиями осени я постепенно приблизилась к завершению моей магистерской работы.

Я изо всех сил старалась выяснить, как помочь моей семье остаться здесь. Я анонимно звонила в Норвежскую ассоциацию беженцев, но они ответили мне, что моя ситуация безнадёжна. Я говорила с несколькими адвокатами, чтобы разобраться в ситуации, и отправила обращение в Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Адвокаты чаще всего вежливо отвечали мне, что ничем не могут помочь. Некоторые перенаправляли меня к другим адвокатом, некоторым нужны были только деньги, и у них не было времени с нами встретиться. Я спросила в МОМ, международной организации по миграции, могут ли они отправить меня в любую страну, кроме России, ведь у меня не было российского гражданства из-за того, что я уехала оттуда до достижения 16 лет. Но они ответили, что я всё равно должна вернуться в Россию. Я говорила с политиками, но получила разъяснение, что законными иммигрантами в Норвегии могут считаться либо те, кто получил здесь разрешение на работу, либо те, кто получил положительный ответ на своё прошение о предоставлении убежища, таковы правила, и они ничего не могут сделать. К тому же моё дело было слишком сложным, чтобы они могли помочь советом или делом.

В марте 2009 года мы наконец нашли хорошего и порядочного адвоката. Он объяснил нам, что если наше дело всплывёт сейчас, нас не просто вышлют из страны. «Скороее всего, вам будет запрещён въезд в Норвегию, а также в другие страны Шенгенского соглашения, на пять, а то и на десять лет, если не на всю жизнь», - сказал он, и я почувствовала, что у меня перехватило дыхание. Он также объяснил нам, что если мы инициируем судебной процесс против Апелляционной комиссии, нам скорее всего не разрешат лично присутствовать на судебных заседаниях, а только по телефону, поскольку нас сразу же депортируют. Выиграть такое дело — это всё равно, что выиграть в лотерею, или даже в русскую рулетку. В довершение ко всему мы узнали, что если наше дело будет пересмотрено, маму с папой скорее всего вышлют, а мои шансы остаться всего на несколько процентов выше. И несмотря на то, что я боялась полиции, которая могла в любой момент прийти и забрать нас, я не захотела снова поднимать дело. Я хотела сначала ещё пожить.


Мария 25 лет

Глава 10
Оглядываясь назад на те годы, я удивляюсь тому, как легко может довести до безумия жизнь в пункте приёма беженцев. Как будто эти люди проводили границу с того момента, как получали статус «беженцев», помещались в «пункт приёма беженцев» и их жизнь превращалась в ожидание своей очереди. И речь здесь не о какой-то законной или незаконной границе, и не о границе страны, в которую они приехали, речь о границе в них самих. Вряд ли кто-то из обитателей пункта приёма беженцев считал себя полноценным человеком. Они были как туловища с отрубленными руками и ногами. Как будто жизнь в пункте приёма беженцев превращала их в каких-то недочеловеков, которые больше не могли отвечать за свои слова и действия. Да и как можно чувствовать что-то, если тебе не дают шанса на жизнь?

«Как называется твоя книга?», - часто спрашивали люди, узнав, что я пишу. Я не отвечала, но про себя думала, что она могла бы называться «Завтра будет новый день», и при этом вспоминала Скарлетт.

Одно из моих любимых детских воспоминаний — как я смотрела «Унесённые ветром» вместе с бабушкой. Этот фильм часто показывали по телевизору, и тогда я смотрела, не отрываясь, а бабушка шила, но тоже увлечённо следила за происходящим на экране. У нас обеих на глаза наворачивались слёзы в самые трогательные моменты, а мама иногда заглядывала в гостиную и снисходительно улыбалась, глядя на нас.

Скарлетт О’Хара была важной частью моего мира. Мне было около двенадцати, когда я поняла благодаря ей одну важную вещь: что завтра всегда будет новый день, и что всё плохое можно отложить на завтра, а сегодня жить полной жизнью и никогда, никогда не позволять обстоятельствам сломить себя. У других был Скайберт*, а у меня была Скарлетт, которая заставила понять, что я всё ещё могу верить в будущее.

*Вымышленный друг Альберта Оберга, главного героя популярной шведской серии книг для детей.

С двенадцати лет у меня появился выбор: либо сидеть и плакать, позволить всем ужасным переменам, которые произошли в моей жизни, сломить и уничтожить меня. Либо, как Скарлетт, сжать зубы и не тратить время на жалобы. Благодаря ей я осознала и поверила, что даже если у меня нет никаких возможностей, я могу создать их сама. Если у неё не было платья, она просто снимала штору и шила себе новое. И потеряв в своей жизни любовь, дом, родину и саму себя, я должна была жить дальше, несмотря ни на что. Я хотела быть похожей на Скарлетт, которая всегда могла найти в себе силы и выдержать все испытания. Скарлетт была моим супергероем.

Но я знала, что даже супергерои не безупречны. Скарлетт тоже допустила ошибку. Она оттолкнула того, кто любил её.
И в этом я могла её превзойти. Я хотела улыбаться миру и осознавать, насколько прекрасна жизнь и люди вокруг меня, искать счастье там, где другие не смогли бы его найти, и никогда не давать угаснуть внутреннему огню. Я хотела улыбаться от всего сердца и заботиться обо всех, кто делал мою жизнь хоть немного лучше. И хотя иногда моя улыбка была вызвана не счастьем, а болью и тоской, я всё равно хотела быть настоящей. Я поняла, что могу быть сильной даже в моменты слабости, и что разрешая себе чувствовать что-то, я становлюсь храбрее.

Я лучше поняла многие вещи, работая над этой книгой. Так я прожила все эти годы в Норвегии, и моими друзьями были Скарлетт и бегство. Мне нравилось здесь, я жила и не оглядывалась назад. Я предпочитала действовать, много работать, чтобы редкие моменты покоя и радости становились важными и долгожданными. Мне не нравилось попусту тратить время. Я использовала слова, образы и клетки моего собственного тела, чтобы сохранить каждую деталь важнейших моментов, которые в будущем могли оказаться решающими для всей моей жизни. Я всегда старалась помнить, что, как в любом хорошо продуманном захватывающем фильме, в моей жизни все элементы имеют значение, и ни один момент настоящего нельзя сбрасывать со счетов и проматывать, если стало скучно смотреть.

Но все эти годы, прожитые в Норвегии, я избегала думать о прошлом. Ведь я находилась и нахожусь в настоящем. И именно в настоящем я мечтала, что мне позволят мечтать о будущем.

Многие из постингов в моём блоге написаны именно об этом. 28 июня 2009 года я написала:
«Я чувствую, что настоящее время нравится мне больше, чем все остальные времена, потому что настоящее даёт мне неописуемое чувство присутствия в моей собственной жизни. Я могу остановиться и посмотреть на звёзды или на огни неоновых вывесок на высотных домах Осло. Я чувствую запах воспоминаний так отчётливо, что иногда мне приходится опереться о невидимую стену, чтобы не упасть. Но больше всего мне нравятся мгновения. Я люблю смотреть, как падает снег — снежинки танцуют в воздухе бесчисленное множество кругов, прежде чем упасть на землю и умереть. Я люблю, когда приходит весна, люблю смотреть на людей, на цветы, которые вылезают из земли с невиданной скоростью, мне нравится аромат ожидания и влюблённости, который опускается, как влажный лёгкий туман, на весь город.

В эти моменты я могу внезапно осознать, что я — девушка, испытывающая скорбь размером с полмира, обладающая зрелостью, которая заставляет задавать вопросы о том, зачем мы живём и в чём смысл. Я — девушка, которая может остановиться посреди улицы, поднять глаза к небу и спросить себя: почему ничто не длится, почему всё хорошее заканчивается? А ещё я — девушка, которая не дочитывает книги и не досматривает фильмы, как только замечает признаки того, что у них будет плохой конец. Я чувствую бесконечную слабость, я устаю и начинаю задыхаться, если мне приходится смотреть, как персонажи приближаются к трагической развязке. Я — девушка, которая знает, что прошлое никак не может оставить её в покое. Я — Мария Амели, и теперь я знаю, что для того, чтобы идти вперёд, я должна не просто оглянуться назад. Я должна остановиться, развернуться и долго рассматривать своё прошлое, смотреть на всё то, что я пережила за эти годы в Норвегии. Только тогда я смогу понять, в чём был смысл всего этого, и найти путь к своему будущему».

Глава 11
Как-то раз я вспомнила случай, произошедший однажды зимой в Тронхейме. Я записала эту историю много лет спустя после того, как она произошла. И лишь несколько раз перечитав её по- норвежски, я заметила нечто абсурдное в этой истории:

«Я прибываю на железнодорожный вокзал в Тронхейме и запрыгиваю в первое же свободное такси. Наконец-то я возвращаюсь домой после долгих рождественских каникул. Я оживлённо болтаю с таксистом о том, какой была погода на рождественских каникулах и сколько снега выпало в сочельник. Ехать совсем недалеко, но наш путь пролегает мимо мест, полных воспоминаний. Я жадно впитываю всё, что вижу, все впечатления, виды города, и обнимаю всё это своим взглядом. Как хорошо вернуться сюда!

Я вижу шофёра в зеркале заднего вида. И вдруг я поспешно отвожу взгляд, охваченная одной неожиданной мыслью. Я смотрю на него снова, а потом задаю вопрос — сначала мысленно самой себе, а через несколько секунд, набравшись храбрости, спрашиваю у него по-норвежски: «Вы случайно не с Кавказа?» Он отрывает глаза от дороги и смотрит на меня в зеркале. Его глаза расширяются, а густые тёмные брови приподнимаются в удивлении. Он быстро отвечает: «Ну да», и, чтобы скрыть своё удивление, добавляет: «А как вы поняли?».

«Я просто увидела. Я сама когда-то приехала оттуда. Но я так долго прожила здесь, что уже стала норвежкой», - отвечаю я.

«Так Вы тоже с Кавказа? Я был совершенно уверен, что Вы норвежка!», - говорит он и смеётся, а тем временем мы поворачиваем на мою улицу. ‘Story of my life ...’* - думаю я и отвожу взгляд от зеркала заднего вида. Я спрашиваю, давно ли он здесь, он говорит по-норвежски практически без ошибок. «Уже несколько лет. Мне нравится в Норвегии», - отвечает он и снова отрывает взгляд от дороги и смотрит в зеркало.

* История моей жизни (англ.), также название известной песни Кристиана Леонтию.

Больше мы ничего не говорим. Мне больше нечего ему сказать. Мы оба — беженцы, оказавшиеся в одном городе, в одном такси, мы как трамвайные пути, которые пересекаются и снова расходятся, и точка пересечения светится в моей голове счастливыми детскими воспоминаниями о том, как всё было до того, как что-то пошло не так. Мне не нужно спрашивать его, потому что я знаю, что когда мы смотрим на фьорд и горы, мы оба вспоминаем гордые горы Кавказа.
Я выхожу из такси и желаю ему удачи. «Береги себя», - говорит он мне. Я поднимаюсь по лестнице, достаю ключи от моей комнаты. Открываю дверь, вхожу в знакомую обстановку и выдыхаю.
Наконец-то я дома....»

Постепенно всё переменилось, и я писала эту книгу с надеждой. Каждый день я надеялась, что наша жизнь станет лучше. Я надеялась, что мир будет более справедлив, что законы окажутся человечнее в необычных, крайних случаях. Я надеялась, что в той статье о Берлускони была неправда, что беженцев на лодке спасли, что экипаж проходящего мимо судна не оставил их гнить посреди моря из-за того, что их могли наказать за оказанную помощь. Я надеялась, что дети, проделавшие столь долгий путь в контейнере, получили шанс на светлое будущее. Я надеялась, что когда ООН раз за разом подвергала Норвегию критике за ущемление прав человека и несправедливую иммиграционную политику, это положит начало чему-то великому и прекрасному. Я надеялась, что слово «авантюрист» когда-нибудь приобретёт позитивный смысл, что оно могло бы означать сильных и оптимистичных людей, которые смогли восстать из пепла. Я надеялась, что кто-то поймёт, насколько я интегрирована, увидит, что у меня есть друзья и знакомые. Я надеялась, что восхтительное чувство, что я дома, которое жило в моём сердце — это не просто мусор, что кто-то поймёт, что мне пришлось пережить, и сколько времени я потратила на то, чтобы вырастить в себе это чувство.

В конце концов я поняла, что не месть заставила меня написать эту книгу. Я общалась с Директоратом и Апелляционной комиссией по делам иностранцев два года, а со своими друзьями в Норвегии — целых семь лет. Я нашла в Норвегии не месть. И не месть стала толчком к написанию этой книги, а любовь и благодарность к людям, которых мы встретили здесь. Благодаря им я стала не просто нелегальным иммигрантом, который отказывается возвращаться, и не просто бесстыжим «авантюристом».

Когда вышел закон о том, что помощь нелегальным иммигрантам наказуема, я боялась возможных последствий. Капитаны кораблей, которые оставляли встретившихся им в море беженцев умирать на воде, избегали штрафных санкций. Но с этим решением им приходилось жить всю оставшуюсь жизнь. Неужели Норвегия желает ввести у себя подобные законы? Мне казалось, что норвежцы, которые относились к нам с пониманием и взаимным уважением, которые нарушали закон, чтобы дать нам работу и защиту, не должны бояться помогать нам. Они не заслуживают наказания, и нельзя заставить их бояться принимать единственно верное решение, достойное восхищения, а именно — решение помочь своему ближнему. Я надеялась, что мы в результате не придём к обществу и законам, которые разрушают нашу человечность и унижают человеческое достоинство. Я надеялась, что эта система не лишит людей веры в то, что Норвегия — хорошая страна, одна из лучших стран в мире, где мне хотелось бы жить и которой всем нам хотелось бы гордиться. Я надеялась.

В течение нескольких месяцев после визита полиции к маме с папой я боялась депортации как никогда в жизни. Каждый раз, когда я приходила к ним домой после целого дня учёбы в библиотеке, я боялась, что они исчезнут, что полиция решит депортировать их именно сегодня. Но последние слова, которые сказал Халвор, крутились в моей голове. Я снова и снова перечитывала права человека, вдумывалась в определения и размышляла о том, что делает человека человеком.

С одной стороны мы незаконно находились в Норвегии и нарушили закон об иммигрантах, назвав вымышленные имена уже давным-давно — всё потому, что мы боялись погибнуть в России, откуда мы бежали, чтобы спасти свою жизнь. С другой стороны, мы получили отказ задолго до того, как открылась наша ложь о Финляндии и о наших именах. Мы никогда никого не убивали, ничего не крали и не причиняли никому вреда. Всё то время, что мы провели в Норвегии, мы изо всех сил старались выжить и интегрироваться в норвежское общество. И чем дальше, тем больше мы мечтали о том, что однажды мы сможем остаться здесь на законном основании, платить налоги и приносить пользу обществу, частью которого мы уже стали, благодаря всем тем людям, которые нас поддерживали. Так почему же мы должны бояться полиции?

Maria Ameli «Ulovlig norsk», Pax Forlag

Часть 1: http://drugoi.livejournal.com/3470912.html

Часть 2: http://drugoi.livejournal.com/3471119.html

Add A Comment: